В небе повис огненный столб над самым боярским усадьбищем.

Юродивые плясали и плакали.

Калики перехожие предрекали войну.

Монахи — конец света.

Хмурые старики из деревенских — голод.

Поползли «ахи» и «охи». Умирать не хотелось.

Большое любопытство появилось к жизни.

Вот в это-то смутное время и собралась ватажка лихих людишек рвануть на Каму, прослышав, что собирает там набольший атаман Ермак Тимофеевич рать, чтобы дать еще разок по сусалам Кучумке-хану да с закрученными руками приволочь его татарскую собаку к ногам Царя Бориса Николаевича Несуразного.

 Собирались они вдалеке от Москвы в захудалой деревушке, что зовется Перовым, это что в четверти дня пути от Нового Гиреева, там где ставка была крымского хана Гирея в предпоследний его набег на Москву.

Началось все с того, что и раньше сия ватажки лихоимцев пробиралась на восток в неведомые уголки Московского княжества, не сиделось им неспокойным головушкам на месте, не такие они были как все посадские людишки. Раньше-то их важивал по путям нехоженым Андрейка Миколин сын, бывший ранее на разных службах. А слухи-то про него разные нашептывали. Будто бы он в услужении у самого Демьян Лукьяныча Малюты Скуратова Вельского и говаривали, что не последним заплечным мастером он у него считался. Казаки, видя как из под его отточенного топора со звоном летят осетровые да щучьи головы не много грустнели и каждый думал о том, что окажись сейчас на плахе человечья головушка, он и ее враз смахнул бы, не особо мешкая. Хотя внешность у Андрейки была добрецкая, он и улыбался бывалоча и подхихикивал даже над боярышнями, собравшимися с ватагой в поход.

Отдельного слова требует образ нынешнего атамана. Нутро у него было уж очень переменчивое. Порою он бывал заносчив, а порою молчалив и задумчив, порою ерепенился и ершился не по делу, а частенько бывал и трусоват. Росту он был небольшого, подслеповат и потому носил на носу басурманское измышление с толстыми линзами. И в довершение ко всему именовал себя иноземным прозвищем «Слон». Людишки догадывались, что есть такая зверюга, но чаще именовали его между собой Бориска-Плешь, что ярче характеризовало его внешний вид, так как он и впрямь имел обширную лысину, изредка утыканную редкими волосками. Но сей поход   измыслил   и   подготовил   действительно   он,   и потому   в атаманстве ему никто не отказал, хотя трунили и подсмеивались над атаманом  вдосталь.  Бориска все терпел,  лишь  бы  и впредь быть  атаманом да денежек меньше не становилось. А денежки он любил, казну имел и в Москве немалую, но старательно это скрывал, ходил чаще пешком  в  заплатанном  зипуне или  замызганном кафтане,  и    скупость его отпускала только при виде похабных девок плоскогрудых и беззубых на главной улице города. Да и то чаще всего он находил  компаньона по этому дельцу, чтобы не платить одному. Бывалоча он отворачивался от своих собратьев казаков и уткнувши нос в тугую кису сладострастно поглаживал, потряхивая на ладони, золотые Ефимки, венгерские дукаты да и всякую другую иноземную деньгу.

А   начиналось   это   все   предприятие   на   лестничной   клетке большой избы, где жил Андрейка да младший дьяк иноземной компании Лешка Мухин сын Анатолия. Дыхнув в бородастое лицо Андрейки перегаром, Алешка возопил: «А чегой-то нам этим летом пошарпать зипунов уж и не приведется, кажись, уж почитай пол лета просидели на пенышке возле завалинки, а моя ломота гондовая заскучалась по веселицу, струги-то почитай два года в Московии  пылятся.». Бориска-Плешь, выпятив  великую   грудь   и    блеснув стекляшками, так молвил: «Да, ты... уж это... давай, знаешь, неровен час, ведь дождусь всего того, казачья вольница, чай запамятовал?» Сбивчивы были речи двух подгулявших питух, но запали они в сердце Андрейки бывшего атамана, вспомнились ему былые набеги по окраинам княжества, потянуло его на вольну-волюшку.

И стали они с Бориской, мыслю эту вынашивать и поход исподволь готовить, да только мало нынче удалых головушек-то на Москве-городе осталось, кои соглашались да потом отказывались, сидя на печи, пуская исподволь шептунов да держась за жинкин подол. Было время, пошатнулось сердце и Бориски, и чуть ни остался Андрейка один с Димитрием Шатуном из опричников, который, он хоть и питух знатный, а крепкость души имеет, хоть и любитель «винца-леденца» пару лишних чарок пропустить да медов московских вкушать без меры, а все же от Андрейки не отказался, поддержал. Ну и стала ватажка душами обрастать, потянулись людишки, вспомнили былое. Даже две румяные боярышни, скромно потупив глаза, согласились разделить нелегкую казачью жизнь. Набралось их шесть душ и тронули они в путь, провожать их вышел в прошлом знатный купчина Тимошка, дел у Тимошки не впроворот, а тож, знай, огонек вольницы вольной в душе теплится, видать от отца передалось. У него ведь и отец и мать на стругах почитай пол землины российской прошли. Отец тот и сейчас за чаркой былые дела вспоминает. А Тимоша вот не в него маленько пошел, то набьет мошну до отказу, то все протратит, раздарит, пропьет — душа широкая. Народ его за это любил и уважал. Тимошка, как за околицу-то казаки вышли и давай божиться и крест целовать, что выйдет он им навстречу, что они не разминуться и что б ждали его у дремучей ели возле ветхой избы, и все перстами в карту тыкал и маленько подпрыгивал от отсутствия терпежу. Прыткий он уж такой уродился, впечатлительный. Подружка его, девица Алена, нетерпеливо поводила плечами да шевелила пальцами, унизанными алмазными перстнями. Понимала, что отвадить молодца от казачьей потехи будет трудно, и обдумывала как бы его уговорить съездить в гости к Крымскому хану. Там и теплей и почету более, сам патриарх Алексий собирался на Черное море пожаловать со всей своей свитой. Да только чуяло бабье сердце, что распалился удалой огонек в груди Тимошкиной и никакими посулами и обетами не удержать кудлатой Тимкиной головушки, рвущейся навстречу вольному ветру.

Алешка с казаками то ж не смог отправиться в дальнюю путь-дорожку. Басурмане, на которых он с утра до ночи спину гнул, дали ему лишь седьмицу сроку. Как хошь мол, так и оборачивайся. Но видать от судьбы не уйти, встретились они с Тимошкой на кривых улочках московских да и порешили рвануть братишкам навстречу. Как порешили, так и сделали.

Казаки, надо сказать, были как на подбор, бородатые красавцы, высокие, стройные, белозубые. Каждый легко взваливал на плечо струг, а поднатужась, брал еще и другую поклажу. Самый большой куль изготовил атаман Бориска-Плешь, но добрые казаки ему и доверяли в большинстве случаев переноску этого куля. Обижаться было не на кого, потому атаман, кряхтя, взваливал свою поклажу на спину и безропотно тащил ее куда следует.

А браточков-казаков Господь Бог погодой не жаловал, да и шутка ли сказать забрались-то между Онегой-озером и Студеным морем. На Каму к Ермаку решили не идтить. Сами свою долюшку решили спытать. И дождем-то они мочены и комаром, мошкой изъедены, и голод лютый подбирается. Идут себе, знай, все нипочем казачинам-бедолагам. И тут на реке безвестной Илексе рванул им навстречу на утлом судне супротив стремнины человечишка басурманского иноземного обличья, подплывает ближе, сорвал долой шапку свою заморскую... Глянь, а это сам купец Тимошка. Казаки от удивления чуть из штанов не повыскакивали, из стругов не повыпадали. Но мужчинская сущность и гордость много радоваться не позволяет, и, поприветствовав друг друга, они чинно направились к берегу.

В этот же вечер и разошлись казачьи души. Медов Московских сладких привезено было Тимохой да Алехой, ну так пару бочат за разговорами и опорожнили. Весело было. Боярышни-то разошлись от Тимохина винца-леденца фряжского, в чарки знать подливают, от казаков не отстают. Колька-Брутя — монах-расстрига костяшками пальцев по доскам да поленьям знай настукивает: волосенки по плечам порастрепались, глаза горят. Старшой его, Димитрий Шатун, хоть и держит парня в строгости, а тут оттаял маленько, заботиться стал, отвел молодого почивать, дабы не пристыл тот к землице. А ночи все холодней заворачивают. Уж осень того и гляди настанет.

А боярышня-Дюдюка, нравом заковыристая стала, раньше спорила без удержу, хотя была вроде как при атамане, да тот размягчился, расслабился, она почуяла и знай свое жало на показ выставлять — я мол девка ученая, вам не ровня, со мной спорить не надо.

Когда впервой крепко бражничали, до того она довела казаков, что ее посечь или утопить схотели, да жаль атаманишку — вовсе обабился, кинулся за ней в реку, да и вытащил бабу полоумную, Казаки плюнули беззлобно, да и сдвинули чарки со звоном, вспоминая былые времена, боярышня с иноземным именем Виктория взяла гусельки походные и начала наигрывать добрые песни, в которых было много грусти и печали. Пьяные казаки умолкли и со вниманием слушали, изредка пытаясь подпевать хриплыми нестройными голосами. Непотребная девка Дюдюка порой пыталась петь Викины песни, безнадежно визжа и подвывая. Казаки вежливо молчали и ждали, когда Вика вновь возьмется за гусли.

Для казаков старшого возрасту в минуты отдыха очень было важно, чтобы гусли не взял монах-расстрига Брус, иначе тот просто рисковал своей головушкой — казацкие руки сами собой сжимали эфесы сабель, и только заступничества бывшего атамана спасало стариков от пролития невинной христианской кровушки. Заунывные Колюнины причитания были, по большей части, обращены к антихристу и прочей адской мерзости.

Компанию Коле составляла богопротивная Дюдюка, и они, по-татарски скрестив ноги, сидели возле самого костра и тягуче нудили басурманскую ересь и чертовщину.

Опричник Димитрий, не привыкший на службе у великого князя скрывать чувства, первый вскакивал, плевал в сторону молодежи, крестился дрожащею рукой, быстро молился и удалялся к себе в шатер, приговаривая: «Вас бы, молодчиков, в пыточную избу к Малюте, ужо вы враз бы полюбили бы старинные песни.

А жизнь между тем текла своим размеренным течением, как и большинство Карельских рек. Выходили на реку не так уж рано, но по совести сказать, и вставали лагерем, когда тени от высоких елей становились все длиннее, а небо вспыхивало алыми всполохами угасающего дня. Ватажка приближалась к главному препятствию на своем нуги, называлось оно «Падун». Что это такое толком никто не шал, а встречающиеся изредка местные смерды запугивали всякими россказнями и небылицами.

И вот однажды смотрят казаки все приметы сходятся — заброшенная деревня на правом берегу, и вода как с цепи сорвалась, летит вдаль. Струсил тут атаман Бориска-Плешь и ну визжать на всю реку: «Андрюха, ты куда? Здесь встаем! У тебя же дети, жинка в Москве ждет». Да только взыграло ретивое у старого бывшего атамана, да и боярышня Виктория не из пужливых была. Ударили они по веселкам и направили свою ладью на самую стремнину, прямо в пасть Падуна. Видит Андрейка близок Падун, подал он команду и направили они с Викой свой струг прямо в уютную излучину, вышли на берег, а там уж купчик Тимоха сквозь чащобу продирается, кафтан иноземный не жалеет. Тут уж и остальные казаки подоспели. Пристыдили Бориску, да и порешили разбивать шатры возле самого падуна. А уж назавтра превозмочь эту нечисть непонятную. Бориска у костра разошелся, говорит: «Мы с Андрюхой и шли-то в этот поход, чтоб Падуна покорить, а вы тут разглагольствуете... ». В Андрюхе опять ретивое взыграло, молвит: «Значит ты, Бориска, по утру первым свой струг поведешь?». Поник головой Бориска—Плешь, понял, что вляпался как сосунок, смолчал.

Казакам самим на душе смурно от этакого чудища, однако ходят вокруг атамана, скалятся, щерятся, перемигиваются. Шатун за саблю хватается, обещает атамана самого с утра в Падун запустить.

Наступил следующий день, атаман маненько взбледнул и видно малость не по себе ему. Что делать? Боярышня Дюдюка запросилась идти, бывший атаман не взял. А взял он купчину Красю, потому как он первый голос подал, когда бывший атаман вопрошал, кто на первом струге с ним в пучину кинется. Остальные казаки смолчали, головы опустив. Вышли из Падуновой пасти Андрейка и Тимошка кверху днищем. Бросился к своему широкогрудому стругу опричник Шатун, да своего монаха-расстригу прихватил, тот толком-то и помолиться-то не успел. Насилу спасли их ладью, всю переломанную, и их чуть живых на берег вытащили. Спасибо добрые люди из славного города Ярославля помогали.

Напряженная тишина повисла над Падуном, но не такие они людишки лихие московские, чтобы покоряться там всякой антихристовой стихии. Рванул Тимоха кафтан заморский на груди да и вспрыгнул в струг с подьячим Алешкой, и только их и видели... и покорился им неприступный падун, после этого уж все начали через этого падуна скакать и даже сам атаман напыжился весь, а страх свой поборол и сиганул сначала один, а потом и с боярышней Дюдюкой, чему рада она была несказанно, хоть и не любила она атамана.

В тот же день, помолясь Богу да поплевав на ладони, взялись казаки за ремонт Димитриевого струга. К полудню следующего дня он был и вовсе прочнее прежнего, и добрались они до людского жилья. Хоть и неказисто, а все ж жилье, и люди там роста небольшого и все белобрысы, по всему видно, что татарва туда не доходила. Вестимо, север. Ну, а дальше, что же тут поведаешь? Купчина Тимоха поссорился с тамошним паромщиком, что через Онегу плоты гоняет, но до мордобоя слава Богу не дошло. Так потихоньку и добрались они в славный град Москву, а по дороге учинили несказанное пьянство, потому как настрадавшимся удалым людям завсегда так жить легше. А как пришли они на Москву, так через несколько дней стала их кручина забирать и собрались они, пили вина заморские и бражку родную Рассейскую, и вспоминали они о былом, и сознавались они себе, а под хмельком и друг другу, что ждут они не дождутся нового лета, чтобы выйти на широку дороженьку и... э-эх! раззудись плечо, взяться за веслица и стряхнуть годовалу пыль со стругов и вспенить голубую воду далеких рек, потому что не перевелась еще удаль молодецкая в сердцах русских.

Р. S. Кто слушал или прочел сие писание, не суди строго, ибо идут эти строки от самой души. Господь милостив, чай позволит продолжить летопись на будущий год. Пока вам, братья во Христе.

 Потапов Андрей.