Маркус давно не был в походах. Уже года три. Не самые лучшие времена переживала империя. На границах клокотали возмутительные восстания плебса, рабов и особенно варваров. Времена стремительно менялись. Даже Маркусу, выходцу из старинного рода военачальников, приходилось думать о поддержании семейного бюджета различными торговыми сделками. Последнее время он занимался перепродажей глиняных горшков, амфор и другой утвари, на которой потихоньку сколачивал кое-какой капитал.

Но прошлое неумолимо напоминало о себе то тревожными снами, то выпадающим геморроем, последствием не самой удачной битвы где-то на буйной реке в далеких варварских горах.

У Маркуса был один любопытный клиент Бориус. Это был не большого роста человечек, поросший по всему телу огненно-рыжими волосами за исключением темени. Он тоже раньше бывал в походах, но не в таких в каких бывал Маркус. Пребывая в столице, Бориус распалялся мечтами и воспоминаниями свое воображение, и ему казалось, что он может, если не все, то почти все, и строил самые отчаянные и смелые проекты. Но старые, поседевшие в битвах легионеры хорошо помнили серое от ужаса лицо Бориуса, когда ему нужно было форсировать реку в далеких Карельских болотах.

Как-то вечером, сидя в Атриуме и попивая дешевое вино, которое откуда-то приволок Бориус, они обсуждали план будущей летней компании, поминутно прерываемые шумными высказываниями Елизаветы деловой, всезнающей молодой римлянки — жены Маркуса. Итак, у Маркуса была давнишняя мечта покорить земли не то хакасов, не то тувинских племен, но надо было провести разведку, и все присутствующие согласились на минимальном числе легионеров. На следующий день Бориус, облачась в старый настиранный хитон и стоптанные не чищенные сандалии с загнутыми вверх мысами, чтобы нога казалась больше, отправился к своему давнишнему приятелю и тоже старому легионеру Потапиусу, которого позвал в поход, обещая богатую добычу и небольшие затраты. А заодно стрельнул денег, чтобы ускорить отдачу долга.

Потапиус знал, что поход будет не их легких и дешевых, и поэтому не верил хорошим Борисовым речам. Но с другой стороны, на него насел молодой легионер, увлекавшийся не так давно походами в далекие земли, по имени Тимофеус. Молодой, удачливый, истинный грек Тимофеус имел свое дело по перепродаже дорогих иностранных колесниц, колясок и лектик для молодых состоятельных римлянок, а потому был и сам в меру богат, да еще непоседливый нрав его толкал согласиться на предложение Бориуса, а заодно завлечь и Потапиуса. Не заставили себя особенно уговаривать и другие легионеры. Алексис согласился быстро. Юрий, по всей видимости выходец из северных галльских племен, по варварской традиции своего народа носящий длинные волосы, маленько поупрямился, но потом и он махнул своей заскорузлой трудовой ладонью и уселся точить любимый короткий римский меч, готовясь к походу.

В горах особенно быстро не пойдешь, а когда за плечами еще почти 40 сестерциев снаряжения и амуниции, да еще столичная жизнь расслабила и изнежила тело воина, то и вовсе трудно держать высокий темп движения в походном строю. Маркус неутомимо шел и шел вперед. К середине дня лица бравых легионеров потускнели, плечи опустились, а спины сгорбились. Но римляне, не привычные к отступлению, медленно, упорно продвигались вперед и вверх по склону. Казалось, сама природа противилась и мешала их проникновению в неизведанные варварские земли. Наверно скупой Маркус принес недостаточно богатые дары богам, и теперь они хмуро поглядывали на немногочисленный отряд Маркуса, тянувшийся в гору, и периодически подбрасывали сверху полные пригоршни противного дождика.

В конце первого ходового дня, когда уже большинство воинов занимались своими личными делами, а на костре булькала похлебка, Лиза заявила, что она не празднА, и все легионеры тихо обалдели. Теперь стало ясно, почему Маркус заставил людей посреди маршрута разводить костер под проливным дождем, на что угробили почти час дневного пригодного для перехода времени. А Лиза, что интересно, только что молившая об остановке, через пару минут хохотала заливисто, была весела и оживлённа и вдобавок ко всему начала переодеваться, чем и вовсе сбила с толку Тимофеуса, который фыркнул от удивления и произнес: «Ну, Лиза, ну, что ты, Лиза.».

К вечеру второго дня выяснилось, что отряд идет совсем не в том направлении. И хвала Юпитеру, Тимофеус проявил нетерпение и, не особенно советуясь с вдумчивым и спокойным Маркусом, при первой же встрече с варварами нанял их повозку и они, показывая чудеса управления своим тарантасом, забросили измученных легионеров под самый перевал. Тот же Тимофеус, погромыхивая туго набитым кошелем, купил у аборигенов дичи, чему усталые воины обрадовались, но вяло.

Ночью, глубокой ночью ставили они лагерь, вспоминая не совсем лестными словами предводителя, запретившего брать много факелов. Да, в этот день была еще и героическая переправа, показавшая, что Маркус не то что бы не любит воду, но просто ее боится. Легионеры были удивлены этим, зная, что Маркус не последний адмирал в империи и у костра за добрым кратером не сильно     разбавленного     крепкого     сицилийского     мог     часами рассказывать о своих прошлых победах.

На следующий день выступили не рано, и сразу же начался долгий, нудный штурм перевала, на самой высокой точке которого красовался памятник погибшему варварскому вождю.

На одной из возвышенностей Маркус окончательно сориентировался и ткнув адмиральским жезлом показал еле заметную в дали воду, это и была заветная река Кантегир. Приободрившиеся воины зашагали веселее по разбитой лесной дороге, а тяжеловесный Потапиус, вдрызг стерший свои ноги, пытался не отставать от отряда, скрипя зубами так, что испуганные птицы шарахались от него прочь на расстоянии полутора стадий.

К вечеру вышли к реке, и легионеры, счастливые от предвкушения окончания пешей части маршрута, бросили свои измученные тела на заплечные сумы огромных размеров. И вот тут-то, чуть не случился бунт маленький, но явно назревавший.

Надо сказать, что Маркус имел одну интересную особенность. Он не собирал воинов на совет и даже не ставил перед ними задачи. Решения в его голове происходили быстро и часто. Об этом остальные могли только догадываться по изменяемому вдруг направлению движения и тому подобным действиям. Это удивляло и озадачивало.

В тот момент, когда большинство легионеров лежало на своих тюках с поклажей, Маркусу пришла мысль продолжить движение до впадения маленькой речушки Самбыл и там уже начинать строить галеры. Разморенные дальним переходом воины как-то сразу облюбовали ровную площадку на берегу реки со следами давнишнего строительства, на ней-то они и расположились. Маркусу же чудился Самбыл за поворотом реки. Он поднял отряд, и они, пройдя болото, остановились в несносном местечке с огромными стаями комаров. Марк рванул на разведку и вернулся через полчаса, не найдя никакого Самбыла, но по-прежнему утверждая, что он где-то рядом. Некоторые уже спали к его возвращению. Маркус, видя замешательство и неспокойствие в душах воинов, принял решение вставать лагерем там, где сидим. Доводов у него нашлось множество. Но... Хвала Марку победителю, из состояния задумчивости вышла Лиза, которую больше всех почему-то поедали варварские москиты, и она привела такие доводы и с таким жаром, что полководцу пришлось смириться и принять решение перемещаться на старое место, где только что лежал вповалку почти весь контуберний. Приказ о перемещении войска к устью Самбыла в сегодняшний день отпал как-то сам собой.

Люди оживились, и весело матерясь и подтрунивая друг над другом, ринулись на облюбованные места ставить палатки, переодеваться и готовиться к ужину.

Настроение у всех было приподнятое, радовались что, наконец, вышли к реке. Даже хромающий на обе ноги Потапиус, подползая к столу, пытался изобразить подобие улыбки. А шустрый неунывающий Тимофеус, любящий воздавать хвалу Бахусу ежедневно и не любящий мульсума, принялся разводить выдержанное компанское, стараясь не так уж много подливать туда воды. Празднество удалось на славу, не стоит перечислять немыслимое количество песен, спетых легионерами в эту ночь.

Утро наступало трудно и тяжело. Привыкшие к дисциплине воины выползли из палаток к завтраку, освежились речной водой и опять залегли по палаткам. Маркуса обуяла новая идея достижения Самбыла пешим путем, но это предложение было спущено на тормозах, и оживление в лагере наступило только после обеда. Худо-бедно началось строительство триар для сплава.

И вот наступил такой вожделенный и такой пугающий миг спуска на воду кораблей. С первых же секунд стало ясно, что камней в русле реки очень много, а опыта в управлении огромной триерой очень мало. По крайней мере так было на корабле Потапиуса. Но легионеры, вмиг ставшие моряками, не унывали и бодро выпрыгивали за борт, стаскивая огромную триеру с камней. На одном из осмотров участка реки на берегу на Маркуса нахлестнула волна перестраховизма, и он, вернувшись с разведки, рассказал притихшим гостатам и триариям о жутком препятствии, ожидающем их за поворотом. К берегу причалили уж очень дружно, работая всеми веслами. Глянули на невообразимый порог и... обомлели от непонимания: «Чего же тут страшного?» Белокурый галл Юрий подошел к старому триарию Потапиусу и шепнул: «Андрюша, может я не понимаю, в чем тут сложность?» Потапиус пожал плечами и сказал: «Я ничего не вижу, но Маркус говорит, что здесь опасная "бочка"».

А Маркуса забрала следующая идея, он решил обносить свою триеру по берегу и не пускать Ирину, молодого необстрелянного велита и своего сына Бориса, впоследствии получившего от легионеров кличку «костыль» в прохождение препятствия. Елизавета как всегда вступила в спор с военачальником и отспорила проход своей триеры. А вот Борис и Ирина так и остались на берегу, и Маркус приобрел в своем лагере врага в лице Ирины.

Тем временем триеры худо-бедно продвигались вниз по течению и горожане римляне любовались дикой красотой этого варварского края. Пошел мелкий нудный дождичек и выпрыгивать из судна хотелось все меньше, а камней становилось как бы даже и больше. Наконец, Маркуса одолело предчувствие Самбыла и он распорядился ставить лагерь. Дождь то усиливался, то затихал, но ужин все же состоялся по всем римским традициям, пища запивалась вином.

Этим дождливым промокшим вечером состоялась перепалка между Бориусом старшим и Лизой, причем дело закончилось плесканием жидкостей в лицо и киданием походных кратеров друг в дружку. Зрелище радостное. Обсуждая его, воины удалились на ночлег.

Наутро команда, а выражаясь правильно, полуконтуберний Потапиуса раз пять села на камни, но потом Потапиус несколько реабилитировал себя, достав Лизино весло аж со дна бурного потока. Надо упомянуть и этот самый Самбыл, после которого река и впрямь из горной стала горно-таежной и уже не так было много камней, и уже не часто надо было заставлять свое измученное тело выбрасываться за борт корабля. Прижимы сменяли прижимы, погода не баловала, но упорные римляне неумолимо продвигались милю за милей.

На одной из стоянок велит Бориус мелкий рубанул себе боевым топором по ноге и пытался соврать всем, что это он так поранился о камни. Поседевшие в боях триарии тут же раскусили его плутовство, но розгами решили не наказывать, а просто забинтовали ногу и отвели спать. Ходовые дни сменяли стоянки, а стоянки сменялись сплавом по реке.

Кровь в этом походе была пролита не единожды. Однажды Бориус, пребывая в необъяснимом возбуждении, взял короткий меч и попытался разделить на всех старую засохшую пищу. Его меч оказался туповат, он схватил адмиральский и начал им манипулировать прямо на своей руке. А так как Фортуна штука переменчивая да еще и ловкостью отменной Борис отмечен свыше не был, то финал напрашивается сам собой. Острый адмиральский меч пронзил руку и палец незадачливого воина. Борис подпрыгнул как раненый вепрь, упал средь камней, поднялся, сделал несколько неверных шагов и остановился на берегу реки, очумело вращая глазами, подернутыми пеленой. Маркус возопил: «Аптечка! Ира, аптечку!» Ирина метнулась на корабль выполнять приказ адмирала. Андреус привел Бориса в чувство грозным окриком, велел подойти к нему и, усадив его на камень, начал обрабатывать рану. И тут старый, полысевший от шлема воин со слабым возгласом «На-шаты-ы-рь!» грохнулся в обморок. Товарищи по оружию подняли его, плеснули в физиономию речной водой. Борис очнулся, заморгал подслеповато и слабым голосом произнес: «Что со мной было?». Все окружающие залились безудержным хохотом.

Неугомонный Тимофеус «дергался» и говорил, что его задолбила «бытовуха», т. е. ему лень было ставить палатку, лень было готовить пищу, лень привязывать мешки с поклажей к бортам судна. Он очень жалел, что не прихватил двух-трех рабов, которые выполняли бы за него всю изнурительную каждодневную работу, а он бы занимался преодолением препятствий, от которых его греческая кровь бежала быстрее, а сердце стучало чаще. Привычка к городской жизни сказывалась в нем и в каждовечернем акте омовения гениталий. Как истинный грек он умел ценить красоту обнаженного тела, а позднее выяснилось, что не только женского. Он так нежно перебирал свои мужские части тела, поливая их ледяной водой из реки, встряхивая на ладони, словно пытаясь сравнить вес нынешний с тем весом, что был прошлым вечером. Будто волновался, не поистерлось ли что, не втянулось ли. Один раз он даже захотел корову, но, поймав на себе задумчивые взгляды товарищей, быстренько перевел все это в шутку и подсел поближе к огню.

А походная жизнь римского воинства тем временем продолжалась. Потапиуса вышибло из корабля страшным ударом о скалу, но триера не перевернулась, а капитан опять влез на корабль не очень довольный таким приключением. Осторожный Марк велел держаться полу мили от его триеры, а расслабившиеся и поверившие в себя легионеры развлекались тем, что подплывали вплотную к маркусову кораблю и пытались его немного боднуть. Суровый Марк бросал неодобрительные взгляды, но на реях так никого и не повесил.

Была у них и дневка у местного деда-вандала, который с огромным удовольствием уничтожал запасы вина и был несказанно обрадован, когда, уезжая, римляне оставили ему одну амфору. На этой дневке было много смеха, но лучшим был гостят Бориус, который глотнул отвара, в котором Потапиус отмачивал свои болячки на ногах.

Все ждали самых страшных нижних порогов, про которые красочно рассуждал опившийся римского вина дед-вандал. Но, придя к устью, все поняли, что они затоплены, и преодолевать им придется вовсе не пороги, а завалы из полусгнивших топляков.

 

На счастье путешественников, им встретился местный царек, который обплывал свои владения на огромном корабле, не боявшимся бревен. Он любезно согласился подвезти римлян до ближайшего поселения и в дороге демонстрировал свои познания в истории и философии, явно радуясь благодарным слушателям из столицы.

Римские дороги-щупальца простерли свои нити и в эти глухие края. Обратный путь проходил в пьяном угаре, веселье и отдыхе. Скоро путешественники оказались в Риме и тут же попали в круговорот столичной жизни с ее бедами, радостями, проблемами, каждодневной суетой. Но только в сердце у каждого, в самых отдаленных его уголках, сохранились воспоминания о прошедшем небывалом приключении, и они собирались, пили вина, поглощали яства и шумно вспоминали все то, что было совсем недавно и уже так давно. И планы на будущее лето, ибо в душах их поселилась непреодолимая тяга к перемене мест. Всегда и везде были и есть такие люди и они радуются, когда найдут таких же беспокойных непосед и вместе рванут куда-нибудь в заоблачную даль и до того им хорошо, до того радостно.

 

Не прощайте, други мои, но до свидания, до следующего похода.

Всегда ваш Потапиус. (Потапов Андрей.)

Август— 14.09.'96.